C:\Users\Henry\AppData\Local\Temp\F3TB8F9.tmp\ru_index1.tpl.php Петр Киле. Кабаре "Бродячая собака" онлайн. / Эпоха возрождения


Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Кабаре "Бродячая собака" онлайн.

Интерес к первому артистическому кабаре в Петербурге, как и вообще к Серебряному веку, ныне велик. Иным даже кажется, что история России оборвалась в начале XX века, и мы приникаем к корням, еще живым, чтобы взошли новые всходы. Но так не бывает. Бури и грозы не отменяют хода народной жизни, ни весен, ни зим.  Мы просто на новом витке исторической спирали оглядываемся назад с ностальгией, и далекое приблизилось до яви, будто это из нашего детства или юности.

Чем ночь прошедшая сияла,
Чем настоящая зовет,
Всё только - продолженье бала,
Из света в сумрак переход...

Александр Блок так и не заглянул в «Бродячую собаку»... Говорят, он был «дневным человеком», говорят, он чуждался богемы. Нет, просто атмосферу кабачка он уже пережил в пространствах всего Петербурга, что видно по его стихам. А вот для Анны Ахматовой, самой молодой среди близких ей посетительниц артистического кабаре, все было не то, что внове, но в духе томлений ее души и тела, что сразу выпевалось в стихах.

Идея создания кабачка принадлежала Борису Константиновичу Пронину, энтузиасту по натуре, с весьма непостоянными устремлениями. Он учился в Петербургском и в Московском университетах, переходя с одного  факультета на другой, кажется, был выслан за участие в студенческих беспорядках, но закончил режиссерский курс в студии Московского Художественного театра и был помощником Мейерхольда в учреждении Общества интимного театра и театра «Дом интермедий», начинаний, не получивших развития из-за нехватки средств. Идея кабачка, со слов его создателя, опять-таки была связана с бедностью артистической братии.

«Во время гастролей Художественного театра каждый сезон весной театральная молодежь, да и старики были бездомными, - вспоминал Борис Пронин. - И вот у меня возникла мысль, что надо создать романтический кабачок, куда бы мы все, «бродячие собаки», могли приткнуться, дешево покормиться и быть у себя - бродячие, бесприютные собаки. Я боялся назвать «Собаку» «Собакой», думал, что название должно быть острым, но оно придет само, а мысль была именно о бездомных собаках».
Борис Пронин был в это время  актером Александринского театра, малоприметным, жил в мансарде дома у Екатерининского канала на Михайловской площади, где после долгих поисков подходящего идее кабачка помещения обнаружил подвал, небольшой, как бы из четырех отделений,  и сразу понял, безмерно счастлив: то, что надо!

Это был винный погреб, где ничего уже не осталось, кроме, казалось, летучих запахов старинных вин, что несомненно подействовало на воображение художников Николая Сапунова и Сергея Судейкина, расписавших стены и своды подвала диковинными цветами, навеянными циклом стихов Бодлера «Цветы зла», небывалыми птицами и персонажами сказок Карло Гоцци, а также постановок Мейерхольда. Одну из комнат в духе кубизма разрисовал геометрическими фигурами Николай Кульбин. Архитектор Иван Фомин изготовил камин, а обойщик Ахун, подпав под всеобщее увлечение, сделал за десять дней бесплатно диваны, поставленные вдоль стен, их так и называли - ахуновскими.

Мебель была проста: столики и табуретки из некрашеного дерева. Большой круглый стол под люстрой работы Николая Сапунова, с деревянным ободом на четырех цепях и с 13-ю свечами-лампами. У кабачка была эмблема по рисунку Мстислава Добужинского и гимн на стихи Всеволода Князева, гусара, на судьбе которого особая атмосфера литературно-артистического кабаре «Бродячая собака» отразилась самым непосредственным и роковым образом.

На открытии кабачка «Бродячая собака» в ночь на 1 января 1912 года собрались уже известные поэты Михаил Кузмин, Анна Ахматова, Николай Гумилев, Осип Мандельштам, Саша Черный, Петр Потемкин, Игорь Северянин, артисты балета Тамара Карсавина, Евдокия Лопухова, Михаил Фокин, композиторы, музыканты, артисты театров драмы и оперы... Была составлена концертная программа, но такая публика не ограничилась ею, тотчас пускаясь на импровизации, и все это сразу предопределило уровень и успех нового начинания.

В кабачке выступали с докладами: Виктор Шкловский - с докладом «Место футуризма в истории языка», Сергей Городецкий - об акмеизме и символизме, художница Елизавета Кругликова - о монотипии, Артур Лурье - о современной музыке и т.д.

В «Бродячей собаке» чествовали знаменитого артиста Александринского театра Ю.М. Юрьева и европейски знаменитую балерину Тамару Карсавину. Об ее вечере вспоминал Сергей Судейкин, оформивший зал в стиле XVIII века: «Вечер Карсавиной, этой богини воздуха. Восемнадцатый век - музыка Куперена. Элементы природы в постановке Бориса Романова, наше трио на старинных инструментах. Сцена среди зала с настоящими деревянными амурами 18-го столетия, стоявшими на дивном голубом ковре той же эпохи при канделябрах. Невиданная интимная прелесть. 50 балетоманов... смотрели, затаив дыхание, как Карсавина выпускала живого ребенка-амура из клетки, сделанной из настоящих роз».
Балерина танцевала на небольшой площадке, означенной зеркалами и гирляндами живых цветов, а вокруг публика с «богиней воздуха» в яви и в зеркалах среди них.

Завсегдатаем «Бродячей собаки» был Михаил Кузмин, как и «Башни» Вячеслава Иванова, где он жил. Запомнилась его  рождественская мистерия «Вертеп кукольный» в постановке Николая Евреинова. Собственно вертеп был устроен на маленькой сцене, а зрители, сидя за длинным столом при свечах, изображали «Тайную вечерю», между тем как ангелы с серебристыми крыльями и горящими свечами в руках ( дети из приюта) ходили по залу с пением.
 
Литературно-артистическое кабаре «Бродячая собака» 10-х годов XX века - первое такого рода кафе в России и единственное в мире; ничего подобного не было и в Париже. Здесь эстетика Русского модерна была воплощена в самой жизни, как на сцене, где посетители артистически, поскольку все баснословно были талантливы, разыгрывали друг друга и самих себя.

Мы видим за отдельным столиком Николая Гумилева и Ольгу Высотскую, актрису, которая в день, точнее, в ночь открытия кабаре, забросила перчатку на круг люстры, где ее и оставили, вместе с бархатной полумаской, она превратилась в символическую деталь убранства.
Там и Анна Ахматова; еще в 1911 году, когда Гумилев путешествовал, в журнале «Аполлон» были опубликованы ее стихи, сразу привлекшие к ней внимание публики, а в марте 1912 года, уже с полного одобрения Гумилева, вышла ее первая книга «Вечер». За столиком с Анной Ахматовой поэт и критик Николай Недоброво.

Весной Николай Гумилев и Анна Ахматова побывают в Италии, а осенью родится сын Лев. О романе Николая Гумилева с Ольгой Высотской Анна Андреевна, верно, ведала. Кажется, он думал жениться на актрисе; увлекаясь, он обыкновенно заговаривал о женитьбе, но вдруг сошелся с другой посетительницей кабаре Палладой Олимповной Гросс, поэтессой и актрисой; узнав о том, Ольга Высотская исчезла из жизни Гумилева, она родила от него сына Ореста Высотского. Артистическая игра была вместе с тем самою жизнью, исполненной поэзии, страданий и достоинства.

Но настоящей знаменитостью в кабаре была Ольга Глебова-Судейкина, драматическая актриса и танцовщица. В ней видели волшебную фею Петербурга и Коломбину. Неудивительно, при особенной красоте всегда в необыкновенных платьях, сшитых по рисункам ее мужа Сергея Судейкина. Это она в «Бродячей собаке» в один из вечеров танцевала в «Плясе козлоногих» Ильи Саца, о чем вспомнит Анна Ахматова в «Поэме без героя»:

Как копытца, топочут сапожки,
     Как бубенчик, звенят сережки,
          В бледных локонах злые рожки,
                Окаянной пляской пьяна, -
Словно с вазы чернофигурной
      Прибежала к волне лазурной
           Так парадно обнажена.

Неудивительно, что в чудесную красавицу влюблялись вплошь и рядом, но не вынес своей любви и ее ласки молодой гусар и поэт Всеволод Князев и в разлуке застрелился. Эта история, по сути, лежит в основе поэмы Анны Ахматовой «Поэма без героя», что прояснивает ее работа над либретто для балета. Но с нею подробней лучше ознакомиться по пьесе или киносценарию «Бродячая собака» (2006).  

                      *  *  *
У нас есть возможность заглянуть на вечера в «Бродячей собаке», сцены предстают фрагментарно, с участием Хора девушек и юношей особенной красоты, иногда в масках, с именами, они поют, пляшут, переговариваются между собою, появляясь всюду, где что-то происходит.

              ХОР
Мы длинной вереницей
Пойдем за синей птицей...

ЕВГЕНИЙ. Нет, это из другой пьесы...
        
             ХОР
    (поет с представлением)
А мы порою росной
За голубою розой
В беспечных грезах сна
Взовьемся, как весна.
Нет, лучше мы проснемся
И в яви унесемся
Безустали лететь
И петь, и петь, и петь!
А будет вот как проще -
Мы приземлимся в роще.
Иль на зеленый луг
И встанем тотчас в круг,
И в легком, нежном трансе
Закружимся мы в танце.

                *  *  *
На сцене вспыхивает свет с видом моря и неба...На площадь над морем выходит Хор сатиров и нимф...
Рукоплескания и голоса.
ДАМА. Ах, что ж это будет?
ДРУГАЯ ДАМА. А  фавн похож на неутомимого художественного руководителя кабаре Бориса Пронина.
ПАЛЛАДА. Это же Хор, а он корифей.

                 КОРИФЕЙ
Царь Кипра на заре, купаясь в море,
Увидел женщину себе на горе...
   (Нимфы подают голос, при этом пляшут.)
- Ах, что за диво - женщина?  - Она
Из моря выходила и одна,
Нагая, красотой своей блистая,
Как лебедей летящих в небе стая...
И также вдруг исчезла в синеве,
Прелестна и нежна, как вешний свет.

Выходит царь Пигмалион (Судейкин) в сопровождении раба (Коля Петер). Перед ними статуя, укрытая покрывалом.

- Царю явилась женщина для вида?
- Иль то была ужель сама Киприда?!
- Царь снова в руки молот и резец
Схватить во мраморе сей образец.
Лишился сна, он весь в трудах могучих,
Как Зевс разит бесформенные тучи,
И вот чиста, прозрачна, как мечта,
Явилась перед нами красота!

 В глубине сцены изваяние, столь прекрасное и пленительное, под легким покровом туники...
ПИГМАЛИОН (не верит своим глазам). Сияет свет теплом весны и жизни... Ужели это мое творение?  Или явилась сама богиня? Прекрасней и прелестней, чем мне привиделась на заре... Увы! Увы! В ней красота сияет без неги и дыхания, как смерть светла на грани мук и небытия, когда душа возносится, свободой упоена... Нет, красота не форма, а сиянье жизни, она жива! (Протягивает к статуе руки.)
РАБ. Это камень, царь. В камнях тоже есть душа, но не такая, как у человека. Поэтому она мертва, как камень, и жива, как изваяние . Не более того.
ПИГМАЛИОН. Поди прочь! Она затаила дыхание, как только ты вошел. Прочь! И пусть никто сюда не входит.
РАБ. И царицу не пускать? Весть о прекрасной статуе обнаженной женщины дошла и до ее ушей. До сих пор лишь мужчин изображали нагими, как они состязались на поле. Или мальчиков...
ПИГМАЛИОН. И впрямь! Я не знал, что женское тело, сотворенное для вынашивания дитя, может быть прекрасно без изъяна, нежна без похоти и лучезарна, как сама Киприда, если верить Гомеру. Мне кажется, я сплю. Мне кажется, я снова юн и влюблен, еще не ведая в кого, просто в девушек, смеющихся, глядя мне вслед, сына каменотеса. Одну из них звали Галатея. Ты будешь моей Галатеей, или я умру. О, боги! Афродита, богиня любви и красоты! Я, царь Кипра и ваятель, к тебе взываю... Вот красота в облике женском, а здесь любовь. Соедини нас по своей природе и сущности.

Паллада Олимповна Богданова-Бельская, одетая  в пеплос белоснежного цвета с пурпурными линиями и орнаментом, на что не обратили внимания, да, казалось, и не готовилась к тому, что ее призовут как Афродиту выйти на сцену, поднимается со словами: "Деваться некуда".

АФРОДИТА. Почему мне не сказали заранее, что мне надо держать речь, не знаю о чем? Где бумажка с текстом? На худой конец, где суфлер?
ПИГМАЛИОН. Богиня! Любовь и красота - две твои ипостаси, нераздельные в твоем облике и сиянии. Но у смертных и красота несовершенна и недолговечна, и любовь обманна и скоротечна, как юность и весна. И эта участь смертных ввергает меня в скорбь с детских лет, как я помню себя, и влечет меня красота, как залог бессмертия... Я уловил ее сияние и высек из мрамора... Она явлена! Но восторг перед созданием померк, как свет дня. Она безмолвно внемлет ночи и Космосу, не мне. Любовь моя безмерна. Впервые женская красота мне кажется высшим благом.
АФРОДИТА. Всякое восхищение красотой, в особенности женской, рождает во мне любовь, ведь я женщина, хотя и богиня.
ПИГМАЛИОН. Богиня! В этой статуе воплощение твоей красоты, заронившей в мою душу любовь; в ней твоя вечная сущность, проступающая, увы, всего на краткий миг в смертной женщине. Пробуди ее, чтобы любовь к женщине восторжествовала, во славу Афродиты.
АФРОДИТА. В самом деле! Любовь к мальчикам меня всегда возмущала, будто женщины не достойны любви и восхищения, кроме как рожать детей. Ты прав, Пигмалион! Обычно боги глухи к просьбам и мольбам смертных, поскольку и над нами довлеет Судьба. Твоя просьба не только не нарушает установившийся миропорядок, а устраняет нарушения. Столь совершенная в своей красоте, Галатея, пробудись к жизни!

ГАЛАТЕЯ  оживает, с признаками жизни, проступающими постепенно: в глазах, в бюсте с первыми вздохами, в движениях рук и ног.
ПИГМАЛИОН  замирает от восхищения и счастья.
КНЯЗЕВ (не помня себя). Что это? Девичья грация и нега любви. Ничего прекраснее нет на свете!

               *  *  *
                 ХОР
      Театр новейший - это мы!
Из жизни, как на волю из тюрьмы,
         Выходим мы на сцену,
      Со злобы дня сдувая пену.
      На миг бессмертны, как Кощей,
      Мы ценим не уют вещей,
         А лишь уют свободы,
         Бессмертие природы!
      Отраду легких вдохновений
      И милых сердцу сновидений.
Театр - игра? Нет, жизнь для нас, друзья!
      И Елисейские поля.
      Элизиум теней и вечность,
      Всей жизни этой бесконечность.

Тем временем в зале со сценой появление Ольги Глебовой-Судейкиной с ее искрящимися пепельными волосами, цвета шампанского, и красотой неземной, в необыкновенном платье по рисункам ее мужа Сергея Судейкина, производит, как всегда, фурор... В платье сугубо театральном или маскарадном она выглядит как Коломбина, то есть как вполне современная особа по сравнению с Галатеей в прозрачной тунике из глубин тысячелетий.
Два молодых поэта.
ПЕРВЫЙ. Ольга Афанасьевна! Наряд ее, как всегда, чудесный.
ВТОРОЙ. А нынче кто она?
ПЕРВЫЙ. Да Коломбина!
Входит Всеволод Князев в мундире гусара унтер-офицера, что вполне сходит за костюм Пьеро, поскольку все замечают, что он влюблен ослепительно, и Коломбина поглядывает на него не без восхищения и смеха.

            ХОР
О, Коломбина! Коломбина!
Таинственна, как пантомима,
Очей веселых немота,
Телодвижений красота.

АХМАТОВА. Сергей Юрьевич, кажется, вам уготована роль Арлекина?
СУДЕЙКИН. Нет, Анна Андреевна, у Арлекина рожок.
АХМАТОВА. Рожок?
СУДЕЙКИН. Он разъезжает на автомобиле.
АХМАТОВА. Что вы хотите сказать?

Цыбульский импровизирует... Выходит, полька?

           ХОР
О, нет ее прелестней!
А наш гусар - Пьеро,
Он, как гусиное перо,
Исходит старой песней.
Любовь, отвага, честь -
Как смерти славной весть.
Всего одно свиданье -
Как сладкое признанье.
В любви успех не грех,
Но как любить ей всех?

Пляска Хора вокруг Коломбины и Пьеро, с затемнением.

              *  *  *
Князев выбегает из зала, за ним выходит Ольга Глебова.
ГЛЕБОВА. Боже! Предостерегала я вас: нельзя так серьезно. Здесь богема, а не высший свет.
КНЯЗЕВ. Сердцу не прикажешь. Я люблю вас. Разве я не заслужил, по крайней мере, приглашения на интимный завтрак?
ГЛЕБОВА. Пожалуй, заслужили. На прощанье.
КНЯЗЕВ. Чудесно! Вы вернули меня к жизни.
ГЛЕБОВА. Там на сцену выходит Анна Андреевна. Послушаем?
Входят в зал.
 
      АХМАТОВА
Все мы бражники здесь, блудницы,
Как невесело вместе нам!
На стенах цветы и птицы
Томятся по небесам.

Ты куришь черную трубку,
Так странен дымок над ней.
Я надела узкую юбку,
Чтоб казаться еще стройней.

Навсегда забиты окошки:
Что там, изморозь или гроза?
На глаза осторожной кошки
Похожи твои глаза.

О, как сердце мое тоскует!
Не смертного ль часа жду?
А та, что сейчас танцует,
Непременно будет в аду.

Рукоплескания не без недоумения и удивления.

             *  *  *
Интимный завтрак. Коломбина и Пьеро едят, пьют. Откуда-то доносятся звуки музыки.
КОЛОМБИНА  встает, протягивает руку Пьеро и уводит его за собой, не обращая внимание на его явное нежелание идти куда-то.
Хор то возникает в зеркале, то исчезает.
ЕВГЕНИЙ. Куда они?
ЛАРА. В костел.
ТАТА. Собрались повенчаться?
ЛАРА. Нет, там концерт... «Реквием» Моцарта заполнил небеса...

             ХОР
Любовь вселенская и смерть.
Зачем такая круговерть,
Когда иных миров достичь не в силах
Истлеет красота в могилах?
     Земная красота,
Ее чудесные глаза, ее уста,
Всей неги чистой безмятежность,
Души безмерной нежность -
Все в бездну без возврата - ад иль рай,
И мук предсмертных через край.
И только музыка взыскует
      Не плакать всуе,
      Бессмертия залог,
Как Космос или Бог!

Квартира Судейкиных. Спальня. Входят Ольга Глебова и Всеволод Князев и заключают друг друга в объятия.
КНЯЗЕВ. Ольга, наконец-то!
ГЛЕБОВА. Я Коломбина, вы Пьеро.
КНЯЗЕВ. Как! И «Реквием» Моцарта для вас всего лишь игра?
ГЛЕБОВА. Театр вселенский - что ж еще? Или Пьеро не способен любить Коломбину на вселенской сцене?
Любовная сцена за легким полупрозрачным пологом, за которым проступает Хор и выходит на первый план. Юноши и девушки под стать фигуркам Ватто в танце изображают негу любви.

                ХОР
Здесь жизнь вся в розовом тумане.
Как сон, она его обманет?
Ведь для нее все это лишь игра,
А он-то горд и несказанно рад!
О, первая любовь! Одно смятенье
И в грезах пышное цветенье.
А женственность божественно нежна
И сладострастна, как весна.
И негой страсти дышат речи,
Как губы, поцелуйны плечи.
Какое счастье! Жизни высший миг!
Истома смерти заглушает крик.
Ночь Клеопатры? Танец Саломеи?
О, слава вам, гипербореи!
       (Исчезает.)

ГЛЕБОВА (высвобождаясь). Вы слишком уж увлеклись, Всеволод. Бывает, и на сцене партнер увлекается и за кулисами не может отстать, но это уже противно.
КНЯЗЕВ. Как! И это для вас было всего лишь игрой?! О, Боже!
Снова «Реквием» Моцарта...

                  *  *  *
За пианино Цыбульский импровизирует.  Рукоплескания.
На фоне цветов по стене за столиком Ахматова и Недоброво. Публика посматривает на Анну Ахматову.
ГОЛОСА. Анна Андреевна! Анна Андреевна, прочтите что-нибудь?
Анна Ахматова встает без улыбки, не уходит, а прямо проходит на сцену.
                          
       АХМАТОВА
Звенела музыка в саду
Таким невыразимым горем.
Свежо и остро пахли морем
На блюде устрицы во льду.

Он мне сказал: «Я верный друг!»
И моего коснулся платья.
Как не похожи на объятья
Прикосновенья этих рук.

Так гладят кошек или птиц,
Так на наездниц смотрят стройных...
Лишь смех в глазах его спокойных
Под легким золотом ресниц.

А скорбных скрипок голоса
Поют за стелющимся дымом:
«Благослови же небеса -
Ты первый раз одна с любимым».

Недоброво встает, идет навстречу Ахматовой и уходит с нею.

            *  *  *
Хор заполняет сцену с пятнами света, где возникают то Ольга на фоне видов Москвы, то Гумилев, одетый, как англичанин, на фоне моря и пальм, то Анна Ахматова на фоне видов Екатерининского парка в Царском Селе, - все завершается маршем во славу музы дальних странствий.
             
           ХОР
Когда любовь без цели,
Как песни, что мы пели,
Уносится, как сон,
И светел небосклон,
Свобода у порога,
Зовет нас в даль дорога.
Но сердце пополам
В тоске по вешним снам.
О, горестная мука,
Измена и разлука!
Вся жизнь - как свет ночей.
Но лишь звончей, звончей
Ликующие стансы
У музы дальних странствий

Хор в пляске словно возносится все выше и выше в ночь к звездам поверх пальм.

Вечерний Петербург с ярким электрическим сиянием фонарей, витрин и трамваев, настоящих островков света в сумерках улиц...
Всеволод Князев в плаще и цилиндре у фонарного столба. Несколько девушек из Хора, проходя мимо, со смехом останавливаются.
ЛИКА. Всеволод!
ТАТА. Гусар. Поэт. Значит, влюбленный. Только, увы, красавица замужем.
ЛАРА. Не в том беда, красавица непостоянна, то Фея она, то Галатея, то Коломбина... Драматическая актриса, певица, танцовщица и ваянием увлекается, и стихи пишет... Словом, волшебница.
ТАТА. Влюбленный в нее, он вдвойне и втройне счастлив?
ЛИКА. Влюбленный в нее, он вдвойне и втройне несчастлив.
ЛАРА. Всеволод! Здесь ваш пост?
КНЯЗЕВ. Мне сказали, она на балу в великокняжеском дворце, где присутствует и государь; она спляшет там «Русскую»...
ЛАРА.  Хочешь заглянуть на бал?
КНЯЗЕВ. О, нет! Меня тотчас арестуют и посадят, хорошо еще, в гауптвахту. Мне достаточно увидеть два-три ее шага до двери, пленительных, как ее улыбка, чтобы почувствовать себя на седьмом небе.
ЛАРА. Или в аду.
ЛИКА. О, Сивилла, помолчи!
ЛАРА. Ну, так, смотрите в яви!
ТАТА. Что это?!
ЛАРА. Вы видите то, что вижу я при свете бытия.

               ХОР
Дворец в амурах и наядах,
В великолепнейших нарядах
Вельмож, военных, светских дам,
И государь недвижный там.
Захвачена вся пляской,
Танцовщица исходит лаской.
      (Пугается.)
При блеске электрических свечей
Прозрачна кожа до костей.
      О, Боже! Боже!
Вся жизнь как смерти ложе.
Великолепный маскарад -
Как смерти неизбывной сад.
     (Видение исчезает.)
Нет, с нами юность наша,
Как жизни полной чаша!

Разносится рожок автомобиля, Хор отступает, стараясь увести гусара.. Подъезжает автомобиль; Неизвестный и Ольга Глебова как Арлекин и Коломбина прощаются у двери - с объятиями и поцелуями.
Всеволод Князев прячется за столб и убегает прочь.

                  *  *  *
Эмблема кабаре «Бродячая собака», как занавес, свивается. На стенах в гостиной афиши «Русских сезонов» в Париже. Хор девушек и юношей в современных одеждах, составляя публику, рассматривает афиши; здесь все действующие лица, кроме Ольги Высотской и Всеволода Князева.
ГЛЕБОВА. Что ты любишь балет, понятно. Ты гибка и пластична, как балерина.
АХМАТОВА. Не балет я люблю, а поэзию танца, вот как танцует Анна Павлова, лебедь наш непостижимый... Или Карсавина...

                ХОР
Балет из Франции пришедший
В Париж вернулся, как нездешний,
Поэзией Востока полн,
Как море из летучих волн,
С игрой русалок и дельфинов,
Иль Павловой, в полете дивной,
Или Нижинского прыжки -
И вдохновенны, и легки!
Не Петипа, его уроки
Творит, как гений танца, Фокин.
И музыка, чья новизна
Ликует негой, как весна.
Явилось русское искусство,
Как счастья сладостное чувство!

Сцена среди зала обозначена голубым ковром XVIII века и настоящими деревянными амурами того же века при канделябрах, а также выложена зеркалами и окружена гирляндами живых цветов...
Звуки клавесина, напоминающие жужжание пчел на лугу весной...
КАРСАВИНА  танцует «Французский карнавал, или Домино» («Добрые кукушки» и «Колокола острова Киферы») Куперена.
Публика, судя по возгласам многочисленная, стонет, вздыхает от восторга и рукоплещет...
ГОЛОСА. Очаровательно! Умопомрачительно хорошо! Чудесно!

Во время выступления танцовщицы основные действующие лица исчезают, а с завершением танца предстают в маскарадных костюмах, на первый взгляд, то ли как зрители XVIII века, то ли как актеры.
Хор выстраивается.
ЛАРА. Декорация и танец несравненной Карсавиной были столь чудесны, как волшебство, что, кажется, стены и своды подвала раздвинулись, вечер наш будет иметь продолжение как бал-маскарад, когда театр и жизнь сливаются в реальность, сиюминутную и вечную.
Все приходит в движение.

Бал-маскарад. Хоровод масок в непрерывном движении - под звуки то польки, то вальса, то марша... Корифей, Пигмалион, раб, Галатея, Афродита в сопровождении Хора сатиров и нимф...
КОРИФЕЙ. Мы в хороводе масок первейшие лица, не правда ли?
РАБ. Разумеется, если я раб первейших лиц из подвала, то есть Элизиума.
ПИГМАЛИОН. Я царь Кипра, острова Киприды.
АФРОДИТА. Ну, а я кто, всем известно. Достаточно на меня взглянуть...
ПИГМАЛИОН. О, Афродита!
ГАЛАТЕЯ. Пигмалион! Кажется, вы влюблены в меня, Галатею беломраморную, ожившую для любви?
ПИГМАЛИОН. Безумно. Смотри, кто это? Очень похожа на тебя, тоже в белоснежной тунике с пурпурными нитями орнамента.
ГАЛАТЕЯ. Я думаю, перед нами Сафо.
АХМАТОВА   в маске, в сопровождении Недоброво, звучит ее голос откуда-то сверху::

Целый год ты со мной неразлучен,
А как прежде и весел и юн!
Неужели же ты не измучен
Смутной песней затравленных струн, -
Тех, что прежде, тугие, звенели,
А теперь только стонут слегка,
И моя их терзает без цели
Восковая, сухая рука...

Доктор Дапертутто (Мейерхольд) с арапчатами, которые бросаются апельсинами... 
                               
       ДОН ЖУАН (Гумилев)
Моя мечта надменна и проста:
Схватить весло, поставить ногу в стремя
И обмануть медлительное время,
Всегда лобзая новые уста.

А в старости принять завет Христа,
Потупить взор, посыпать пеплом темя
И взять на грудь спасающее бремя
Тяжелого железного креста!

И лишь когда средь оргии победной
Я вдруг опомнюсь, как лунатик бледный,
Испуганный в тиши своих путей,

Я вспоминаю, что, ненужный атом,
Я не имел от женщины детей
И никогда не звал мужчину братом.

Две маски - Ольга Высотская и Алиса - следят за Дон Жуаном, узнавая в нем Гумилева.
АЛИСА. Ольга, это ты?
ОЛЬГА. Алиса!
АЛИСА. Куда ты исчезла?
ОЛЬГА. Я, как Чайка у Чехова... Я - Чайка... Не то...
АЛИСА. Боже милосердный!
ОЛЬГА. Все хорошо. У меня растет превосходный малыш. Но это тайна.

Эхо выстрела со вспышкой света проносится под сводами подвала.
ОЛЬГА. Что это?
АЛИСА. Должно быть, фейерверк.
ОЛЬГА. Нет, это виденье его судьбы.

 АХМАТОВА  в сопровождении Недоброво. Ее голос:

Верно, мало для счастия надо
Тем, кто нежен и любит светло,
Что ни ревность, ни гнев, ни досада
Молодое не тронут чело.
Тихий, тихий, и ласки не просит,
Только долго глядит на меня
И с улыбкой блаженной выносит
Страшный бред моего забытья.

Высокая фигура в плаще и маске - это тень Князева. Она возникает где-то в вышине и, как птица, опускается на пол прямо перед Галатеей.
ГАЛАТЕЯ. Кто ты? Дух?
КНЯЗЕВ. О, Коломбина!
ГАЛАТЕЯ. Я Галатея. А ты Пьеро?
КНЯЗЕВ. Говоришь, Галатея, а знаешь Пьеро. Ты Коломбина, моя неверная возлюбленная.
ГАЛАТЕЯ. Дьявол!
КНЯЗЕВ. О, нет! (Указывает вдаль.) Там его бал!
И тут проступает бал мертвецов, что замечает Хор девушек и юношей и в тревоге сбегается.
                    
             ХОР
При блеске электрических свечей
Прозрачна кожа до костей.
Но жемчуга и бриллианты
Блистательны, как латы
У рыцарей без глаз,
У дам покров - лишь газ.
Иль это сумрак ветхий
    Паучьей сетки
Из склепов и могил?
И свет для них не мил,
Когда весь мир - гробница
И жизнь им только снится,
Великолепие в былом
Восходит дивным сном.

ЕВГЕНИЙ. Не бойтесь бала мертвецов! Ведь это синема. Там выход царский...
ТАТА. Пускай красуются преважно.
ЛАРА. Они на нас, как паутина.
ЕВГЕНИЙ. Всего лишь блики света.
ЛАРА. Нас ловят, словно в сети. Не пьют ли нашу кровь?
ЛИКА А мне легко-легко. Взлетаю, как пушинка. И свет я вижу...
ЛАРА. Стой! Тебя уносит смерть. Бал мертвецов - то паутина прошлых лет и дней, былого интерьер из глубин зеркал... Мы здесь у грани бытия земного.
ТАТА. О, Сивилла, что там видишь?
ЛАРА. А Мишу Лозинского я вижу с Данте Алигьери. Поэт ведет его по кругам Ада... А там Чистилище! И свет нездешний Рая...
МАНДЕЛЬШТАМ (с посохом). Смысл виденья ясен.
ГОЛУБАЯ МАСКА. А я?
ЛАРА. Елизавета Юрьевна, не надо.
ГОЛУБАЯ МАСКА. Я не боюсь будущего.
ЛАРА. Матерь Мария, я тебя вижу в огне.
ГОЛУБАЯ МАСКА. В Аду, что ли?
ЛАРА. Всемирной войны.
МАНДЕЛЬШТАМ ( с посохом). Не все ль равно, когда и как, конец один. Не в том поэтов слава. Нет горше смерти - в безвестности времен исчезнуть. Лишь слово - твой удел!

Хор девушек и юношей вереницей кружит, устанавливая границы между маскарадом и балом мертвецов, хотя это в большей мере всего лишь зеркальные отражения маскарадных образов.
ЕВГЕНИЙ. О, нет! Жильцам могил опасно воскресать. Опасно - для живых. Для юных. Мы пляской жизни вытесним всю нежить из теней прошлого...
ЛАРА. На сцену, где жизнь они вновь обретут, как на картинах Серова или Сомова!

            ХОР
Мы в жизнь вступаем ныне
В таинственной пустыне
Из наших грез и снов,
И мир пред нами нов.
Мы юность, юность века
И образ хрупкий человека,
А будет новый век,
Каков с ним человек.
Пойдем заре навстречу...
Разверзлись стены, гаснут свечи...
Театр - игра? Нет, жизнь, друзья!
И Елисейские поля,
Элизиум теней и вечность,
Всей жизни этой бесконечность!

©  Петр Киле



Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены