Эпоха Возрождения - это вершина, с которой мы обозреваем мировую культуру в развитии, с жизнью и творчеством знаменитых поэтов, художников, мыслителей, писателей, композиторов, с описанием выдающихся созданий искусства.
Новости Города мира, природа. Дневник писателя. Проза Лирика Поэмы Собрание сочинений Приложения. Галерея МОДЕРН_КЛАССИКА контакты
В истории человечества не было веков без вспышек ренессансных явлений.
Опыты по эстетике ренессансных эпох,
а также
мыслителей, поэтов
и художников.
Ход мировой
истории под знаком Русского
Ренессанса.
Драмы и киносценарии о ренессансных
эпохах и личностях.
Стихи о любви
Все о любви. Стихи и эссе. Классика и современность.

 

 

Птицы поют в одиночестве.

 2

Часы на башне Петропавловской крепости пробили десять. Давно пора отправляться на медкомиссию. Я вбежал на пятый этаж. Алик все спал, накрывшись от света одеялом. Я разбудил его.
- Здравствуй! - сказал он и, продолжая лежать, протянул руку. - Я сейчас.
Он достал новенькую электробритву из кожаного чехольчика с зеркалом и зажужжал, разглядывая себя в зеркале. Он одевался медленно. Черноволосый, с правильными чертами лица, Алик был красив, как всякий современный молодой человек. Держался он выразительно. Одет был великолепно: белая, как лед, нейлоновая рубашка, мягкий темный костюм, вспыхивающий блестками, галстук, ботинки заграничные. Мы спустились в буфет и выпили по бутылке кефиру.
Алик поступает второй год и все знает - что и как. Если в этом году ему не повезет, его возьмут в армию. И меня тоже.
Сначала мы зашли на флюорографическую станцию за ответом. Я взял бумажку свою, как-то странно было написано: «Видимых изменений нет». У Алика то же самое. Я успокоился - пока видимых изменений нет

На троллейбусе мы живо подъехали к главному зданию, где в гимнастическом зале вела прием медкомиссия. Один вид зала для меня радость. Нас, молодых парней, там было много и много врачей за отдельными столиками - все молодые женщины и все они снисходительно-оживленные. В одних трусах, складывая руки на груди и поеживаясь, мы стояли то у одного столика, то у другого. Нас осматривали, выстукивали, щупали. Если с легкими у меня все в порядке пока, значит, все в порядке. И мне смешно было подвергаться всяческим испытаниям-процедурам, слух, зрение у меня были отличные до удивления. И я, развеселившись, прыгнул на брусья, взмахом вперед поднялся на руки, сделал угол и легко выжал на стойку, но мысль, что это могут принять за хвастовство, меня обескуражила, и я лениво сошел с брусьев. Но ребята смотрели с одобрением и тут же спросили, может быть, у тебя есть разряд. Я ответил - второй. Алик сказал, считай, что ты принят в Университет. Я не поверил, но он свел меня на кафедру физического воспитания, меня там записали и обещали следить, как я буду сдавать экзамены. Алик сказал - вот видишь, дело в шляпе! И хлопнул меня по плечу. Я промолчал: не люблю фамильярности.

Мы отправились обедать. В столовой было полным-полно народу, - разумеется, большинство абитуриенты. Я видел: проще взять комплесный обед, и все. Но Алик был аристократ, он заказал обед в особом отделе, где все блюда на сливочном масле, и остался недоволен: в прошлом году, говорит, готовили лучше.
За нашим столиком и вокруг и у стойки в очереди я видел столько простых, прекрасных, веселых девушек, и все они на мое внимание отвечали вниманием, и я отводил глаза, чувствуя себя совершенно сбитым с толку. Одни еще тянули губы по-детски трубочкой. Иная стоит так: маленькое загорелое личико с влюбленными глазами, а ресницы, как пики, и точно просит: поцелуй меня!

Одна была высокая, с высокой прической, и копна ее волос словно улетала вверх. Некоторые девушки были такие воздушные создания, что казалось удивительным, как эти тающие в неге существа едят биточки, пьют кисель, а потом из сумочек привычно достают еще и сигаретки.
Мода шестидесятых годов, по крайней мере для меня, была гибельна. Эти обнаженные выше коленок ноги у многих девушек столь притягательны, что было неудобно смотреть человеку в ноги, а не в глаза. Я с удивлением заметил, как известная форма поведения парижских влюбленных с некоторым вызовом прививается и у нас, и, как всякое подражание, это выглядит довольно забавно. А почему бы и нет? Я, конечно, за свободу, раскованность и красоту! И тем более я смущался своей скованности и некрасоты, «арапского безобразия», как выразился однажды Пушкин. Правда, уже я понимал и то, что Пушкина могли находить некрасивым, ужасным только люди, глухие к духовной красоте человека, а Пушкин, поскольку мы воспринимаем его целостно, Пушкин красив. И Лермонтов красив. И Лев Толстой красив. Я нахожу в них все прекрасным.

Теперь только ждать экзаменов.
Алик по утрам долго спал, потом старался заниматься и уходил в город один - у него там были друзья. Два узбека усиленно готовились. Они даже в библиотеку записались. Я жил как во сне. Готовиться - у меня и книг нет. А потом мы столько лет проходили в школе одно и то же, что не знать школьную программу было невозможно. Я бездельничал и скучал. Сходил в Эрмитаж - ничего, кроме головной боли, я не вынес оттуда. В Русском Музее мне было уже легче. Приятно узнавать знакомые по репродукциям картины. Я больше всего стоял перед картинами Айвазовского. А вообще, я еще весь жил на Амуре, в детстве...

У нас в комнате вечно сидела странная девушка Зоя Вишнякова. Она поступала на филологический, правда, как она сама заявила, без малейшей надежды выдержать конкурс (семь человек). Я спрашиваю, зачем же было ехать, если не было надежды.
Она смеялась: побывать в Ленинграде - разве эта игра не стоит свеч?
- Ну, если так...
И она снова подскаживалась к Алику. Они вели светский разговор на современном уровне. Когда она уходила, Алик щелкал пальцами, что у него означало вполне понятную вещь. И мне становилось странно: неужели она такая? Зоя курила, вообще, вела себя свободно и очень эффектно, и кое-кто в школе считал ее даже символом современной молодежи. Эти брючки, сигаретка, светлые глаза с просинью ресниц, походка с легким покачиванием и изломом - это еще бог знает что значит. Быть разочарованной - в чем? Ненавидеть, презирать - кого? Зоя знала бесконечное количество стихов наизусть, любила живопись - при всем при том еле-еле школу кончила: «все так надоело».

Пока она молчит, я люблю на нее смотреть, даже как она курит. Все ее движения сильны и точны, лицо ее юное по-мальчишески красиво, она великолепна! Если бы не раскрывала рта!
Сфера ее интересов - то, что модно. Имена, имена, имена - одни имена! Зато - «классики не в моде». Я спросил у нее, знает ли она, кого читают больше всего в мире? Она не знала. Я говорю - Толстого. Она не поверила. И Алик не поверил. С Аликом они уже в столовую ходят вместе. И был такой день, шел дождь, узбеки куда-то ушли. Алик и Зоя притихли у окна, и, похоже, я был лишний, и я смотался. И какое мне дело, говорил я себе, как Печорин, до жизни «честных контрабандистов»?
Но странно мне было думать о Зое, словно о том: было крушение впереди нас или не было?

Так давно...

Мапа (это дед мой, а вообще старик) возвращался с охоты. Аня и Боло встречали его далеко от села. Собаки взвизгивали от радости и тащили нарту из последних сил. Мапа, бесконечно усталый, был добр и счастлив. Зимняя охота длится три месяца, потом еще три месяца. Летняя кухня - вся в инее - едва вмещала кабанью тушу. Боло считал беличьи шкурки, трогал медвежью голову и просил деда взять его на охоту.
Аня смеялась:
- Куда тебе, Боло! Тебе бы с уроками справляться... Вот исключат тебя из школы, будешь знать!
А дед говорил:
- Боло, я хочу из тебя человека сделать, а ты...
- Все равно исключат, - говорил Боло. У него был решительный, несколько сумрачный вид. Аня глядела на него и, как всегда, смеялась.

Его звали Володя, по-нанайски Болодя, а если короче, Боло, то есть осень. Отец Боло погиб в войну, и Боло жил у деда, то есть бок о бок с Аней. Обедать - они сидели друг против друга, а еду подавала Дени - всегда было весело, особенно по вечерам, когда на улице темно, горят дрова в печи и говорит, говорит Москва.
За перегородкой свет. Рано утром Дени затопила печь. У подножия Сихотэ-Алиня Мапа развел огонь в его железной печурке. В школе тоже топятся печи. В доме становится тепло. Серебряные узоры на окнах начинают таять...

Аня пыталась поднять Боло, он спал на медвежьей шкуре на полу, он только мотал головой, не открывая глаз... Но это если Дени дома... Если Дени выходила доить корову, Боло мгновенно просыпался и хватал Аню за плечи, Аня билась у него в руках, задыхаясь от смеха, колотила его кулачком по спине и по голове. На рассвете прямо по сугробам они отправлялись в школу, где Боло застенчиво опускал голову - в школе он был самый большой. Нет, ему и пятого класса не удалось одолеть, он просто опоздал родиться. Если из букв составить слово заяц, ему явно этого мало. Ему подайте зайца. Белый лист бумаги заинтересовал бы его, если на нем оставил следы волк.

Зимний вечер, на улице стужа, Аня делала уроки, а Боло колол дрова, давал корове сено... Дени любила Боло больше, чем Аню. Как лето, они ездили в Даи-хэвэн за голубикой. Выедут рано утром, а приедут на место только под вечер. Дени варила ужин, Боло собирал дрова и складывал их в кучу у палатки, освещенной вечерним солнцем. Вот солнце ушло за лиловую тучу, ярко освещая ее нижний край. Залив затих и затаенно блестел. В воде ночь уже наступила, купаться Ане тепло-тепло, но страшно. Несметные звуки наполняли воздух. Всего громче - кваканье лягушек.

Рано утром они шли гуськом в сторону болота по мокрому лугу - Дени, Аня и Боло. На заливе рассеивался туман, словно вода открывала глаза... Неизвестно кто, неизвестно когда протоптал здесь множество тропинок с редким мусором из веток и листьев в мягкой пыли. Обилие ягоды радовало, но было невыносимо горячо, - спасала вода между кустами... Они ходили по колено в воде, проваливаясь в мягкий мох, вода звенела - такая чистая вода!
Боло необыкновенно быстро собирал голубику, наполняя все курми - особой формы корзинки из бересты с узорами, с причудливым орнаментом. Дени возносила Боло до небес. А Аня больше берегла лицо от солнца и мошкары. Но от нее ничего и не требовали. Она училась в школе лучше всех - престиж ее был непоколебим.

Вечером Дени варила ужин, а Аня и Боло купались. Они выходили из воды продрогшие, и Дени говорила: «Идите в палатку, там тепло!» Палатка хранила тепло дня и была полна розовым светом вечернего солнца. Было чудесно. Боло говорил, что любит ее, Аня утверждала то же самое.
И он просил ее:
- Почему ты не хочешь?
- Мы еще маленькие, - отвечала Аня.
- Я выше Мапа, ты выше Дени, - говорил Боло.
- Я не жена тебе, - отвечала Аня.
- Так будешь. Я уже достаточно взрослый, чтобы прокормить жену.
Аня смеялась.
- Но кто нам поверит?
- Поверят, - говорил он, - если у тебя родится ребенок.
- У меня ребенок? С ума сошел!
Боло упорно продолжал:
- Люди становятся взрослыми, когда у них появляются дети.
- Но я не хочу стать взрослой, - отвечала Аня.
- Все дети хотят стать взрослыми, - говорил Боло.
- Я - нет! - отвечала Аня. - Мне и так хорошо.

Нет, удивительно как хорошо ей быть школьницей. Она родилась быть школьницей. Она любит хранить тетради в чистоте. Она любит выводить буквы, потому что у нее хорошее перо и чудесный почерк. Она любит отвечать стихи наизусть, потому что у нее такая память и голос:

Горные вершины
Спят во тьме ночной...
Тихие долины
Полны свежей мглой.
Не пылит дорога.
Не дрожат листы.
Подожди немного,
Отдохнешь и ты.

И все-таки это случилось. Боло - такой сильный, а Аня сама не знала, чего она хочет.
Но ему не везло. Его исключили из школы, и Мапа отвез Боло в Комсомольск в ремесленное училище.

Аня брала в руки книгу, садилась у окна. Подоконник служил ей письменным столом. Казалось, Аня достигла зрелости по понятиям прежних веков. Нет, случилось, как ей хотелось. Детство едва начиналось. Из звуков слагались слова, из слов слагался мир, который простирался дальше тех гор, что видны в окно. Неправда, что земля кончается за колхозным полем. Там возникали города и страны, это была Земля, которая летит вокруг Солнца, а Солнце все равно что она из тех звезд, и все эти звезды летят... Куда?

Теперь, как осень, Аня уезжала в Новую Руссу. В интернате всегда так чисто, светло, в школе шумно и весело. Как ни интересны физика и география, всего лучше - родная литература с силуэтом Пушкина. А еще лучше - это глядеть на учительниц. Одна моложе другой, одна красивей другой. Как они прекрасны, думала Аня с испугом. Разве можно иметь такие прекрасные глаза? Такие стройные, сильные ноги? А голоса, голоса?
- Аня, ты слушаешь?
- Да, Надежда Александровна!

Аня сидела у окна. Шел дождь, чернело убранное картофельное поле, сияла осенняя крона клена, и уходила в лужах дорога с мостками по обе стороны, и толпились дома, и загорались окна. Аня сидела среди шумных, беззаботных товарищей, но жила и там где-то, в одном из этих домов, может быть...
Теперь Аня, ложась спать, брала в руки книгу, ведь тогда какая-нибудь счастливая мысль из книги делала ее покойной, и она откладывала книгу, с удовольствием вытягивалась, руки ложились вдоль тела, и Аня чувствовала тишину на земле, и думала... она проводила рукой по своему телу под простыней, и в ней поднималась нежность к себе.
- Хорошо ли тебе, Аня? - спрашивала она себя.
- Хорошо, - отвечала.

И я рад, что ей было хорошо.
Зимние каникулы в Ороне - это всегда возвращение в детство. Здесь все по-прежнему. И Боло здесь. В ремесленном училище он преуспел, он вернулся в Орон и сделался колхозным электриком. Как они встретились в первый раз? Он смутился, а Аня ничего.
- Ну, чего ты! Раздевайся, садись! Сейчас будем ужинать. Мама, скоро?
- Скоро, - отвечала Дени по-русски.
Боло скинул ватник. Он носил свитер, под которым был еще один свитер.
- Пярму хочешь? - спросил он смущенно, смешивая, по своему обыкновению, русские и нанайские слова.
- Щука? Сазан?
- Сазан!
- Ну, если сазан...
Пока Дени варила праздничный суп - с мясом и домашней лапшой, Боло угощал Аню, гостью в собственном доме, свежим сазаном. Он резал замороженное мясо на мелкие ломтики. Аня брала, солила и ела. Она глядела на Боло с улыбкой, он смущенно молчал. И, как в детстве, сквозь безмерные холодные дали говорила Москва. Аня смотрела на Боло, и ничто не смущало ее душу. Может быть, не было ничего? Только во сне? И она не женщина?

Они долго пилили дрова за домом. Она устала, хотя пилить с Боло легко, он умеет пилить.
- Довольно! - сказала она. - Всех дров все равно не перепилишь!
Боло рассмеялся и бросил пилу на снег.
- Это ты над чем смеешься? - спросила Аня с удивлением.
- Я вспомнил, как ты...
- Так и знала - надо мной смеется!
Боло смутился и опустил голову.
- Я не смеюсь, Аня, я только вспомнил, как нам...
- Нам?
Боло замолчал.

Солнце село. Между домами, над огородами в снегу быстро сгущались сумерки, словно в метели вились снежинки. Не зная зачем, Аня спросила:
- Ты меня любишь, Боло?
- Да, - сказал он, опуская голову.
- А как ты меня любишь, Боло?
- Я помню.
- И хочешь всего опять?
- Да.
- Но это невозможно, - сказала она.
- Да, - засмеялся он. - Дени мне нашла невесту.
- А кто она?
- Я не видел ее, она с Куруна.

Зимним вечером, когда с шумом горели дрова в печи и горячие блики вспыхивали на потолке, как прежде, все оказалось возможным.
- Мне так хорошо с тобой, Аня!
- Иди, Боло! Мама сейчас вернется.
- Аня, я все хотел сказать тебе, как я люблю тебя. Ты выйдешь за меня замуж, Аня?
Аня засмеялась:
- Боло, мне нужно учиться.
- Я буду ждать тебя.
- Нет, Боло, нет! Мне еще нужно столько учиться.
Боло склонил голову, и она приуныла. Ей было жаль его, себя жаль - почему она такая?
- Аня! Ты плачешь? Не плачь. Мне хотелось тебя еще раз повидать... Ну вот, повидал.
Он поспешно оделся и вышел на улицу. Аня думала, думала... Ей приходила мысль - оставить школу, но кто ей позволит? Она заснула, а утром уехала в Новую Руссу: жить в интернате, потом учиться и жить в городе - лучше ничего не могло быть.

У охотника ружье не стреляет само. Боло покончил с собой. Что я знаю о нем? Птицы поют в одиночестве, слышит их кто или нет, но плохо, когда никто их не слышит... Я ни разу не подумал о нем, как о моем отце. Ребенком я верил Дени, она говорила, как Аня нашла меня в трещине земли там, где капустные грядки. Как я помню себя, Аня училась в Николаевске, в педагогическом училище, которое и окончила, когда мне исполнилось семь лет.

3
Наконец появилось на свет расписание экзаменов и консультаций. Первый экзамен - история СССР. Я сидел у окна и листал учебник - Зоя Вишнякова принесла мне.
День светлый и холодный. По Неве шел маленький катерок и за ним длинный-длинный плот, совершенно как у нас на Амуре... Пахнет осенью. А осень у меня навсегда связана с нашими приготовлениями в школу и с приготовлениями рыбаков к кетовой путине. Дорога в Ороне одна, она идет вдоль реки, а вдоль дороги столбы радиолинии, и от столба к столбу повисли канаты, к которым пришивают сети, и все село как в сугробах от блеска капроновых сетей.

Покупка новых учебников и тетрадей, возвращение домой, раскладывание на этажерке, перелистывание первых страниц - сколько радостей дано человеку на земле! В семь лет я был так мал и слаб, смешно вспомнить, как Дени, моя бабушка, хотела из сострадания оставить меня дома.
- Пусть подрастет, - говорила она, оглядывая меня с ног до головы.
Дени сидела на полу в летней кухне и чистила сазана. Живая еще рыба вздрагивала всем телом, как связанный человек.
- Что скажет Аня, ты не знаешь? - сказал дед.
Что скажет мама моя Аня, Дени прекрасно знала. Но ей не верилось, что я уже способен на такое великое дело, как ходить в школу. Тима, мой дядя, учился с трудом, куда мне!

Я стоял в дверях летней кухни, следил, как разлеталась в разные стороны черно-золотистая чешуя, и молчал, словно речь шла не обо мне, словно я не собирался уже сколько лет вместе с Ленкой пойти в школу. Всю жизнь я смотрел, как Тима набивает портфель початками свежесваренной кукурузы и отправляется в школу, в далекий светлый мир. Не имело значения, что он учится кое-как, он школьник! Быть школьником - ничего лучше не выдумало человечество, ясно! Тима - школьник, это значит, он уже относился к сельской интеллигенции, у которой и внешний вид не такой и язык - русский.

Я относился к трудовому люду, как Мапа и Дени, мы говорили между собою по-нанайски. Мы несомненно жили в старом мире, а мир школьников - это новый мир, это книги с картинками, красные поля на белых листах, песни и кино. Русская речь звучала надо мной по радио, я не обращал внимания, делая вид, что это меня не касается. Были понятны только слова «Говорит Москва» и песни. Я повторял: «Говорит Москва! Говорит Москва!» - и носился по дому, по дороге, ликуя и распевая песни. Дени с удовольствием следила за мной, а Тима с подозрением прислушивался и заливался смехом. Я пел: «Ла-ла, ла, ла... Уходим мы завтла в моле...»

Странно было в кино - я сижу на полу, а на экране с заплатками: свет и дождь, надписи под дождем, оглушительная музыка, непонятные речи, лицо с пола до потолка, кричат губы, сабля летит в воздухе, дэ-дэ-дэ - пулеметная очередь и ура! Взрослая публика сидит на скамейках, мы на полу перед экраном, а те, кто без билета, те за экраном на сцене... Никогда не дождешься конца, а заснешь на полу, тебя разбудят толчками. «Что? Все?» Всегда проспишь самое интересное, что становится ясно из бесконечных, переведенных на нанайский язык, пересказов мальчишек между собою. И мне ясно, что я не только слаб, но и глуп, куда мне в школу!
Я стоял и следил в то утро, как Дени чистит сазана, мое любимое занятие - следить, что делают взрослые, а потом я свернул за дом к дороге посмотреть, как Ленка пойдет в школу. Она несла портфель, серьезная и тихая.
- Ты идешь, нет? - сказала она и пошла вперед.
Я пошел за нею.

Еще недавно мы с нею играли в траве на лужайке перед домом, совсем одни или ехали на лодке по дрова, она сидела на корме, я же водил веслами по земле. Купались мы нагишом, и странно было замечать, что она девочка, а я мальчик. И мы что-то уже понимали, взрослые не догадывались, что мы понимаем, и смеялись. И мы смеялись, только о своем.

Летом - жара! Тропинка к реке кажется бесконечной, в пыли сухие соломинки, острые, как стеклышки, а на берегу галька и узкая полоска песка, где особенно приятно ступать босыми ногами. Купались мы так: ходили по дну на коленях, вода по шею. Раз я порезался о стеклышко, шрам на коленке и сейчас виден. И то чувство неотвратимости беды, когда я порезался, осталось во мне и превратилось в пронзительное чувство смерти в жизни, которое находит на меня иногда. В светлый день мы ловили белых бабочек кустиком, складывали их на песок, живые бабочки слетались к ним, мы и их прихлопывали. Зачем мы это делали?
За Ленкой я шагнул в класс, меня тут же прижали к стене, вошла моя мама, она улыбнулась и усадила меня на первую парту.
- Ты хороший мальчик, не бойся, - шепнула она, и я почувствовал себя хорошим и как хорошо быть хорошим. Она невольно дала мне роль, за которую я ухватился, как за соломинку. Многие годы у меня не было ни прилежания, ни способностей, чтобы быть хорошим на самом деле. Я умел только одно - сидеть смирно.

Аня была образцом аккуратности и веселости. Она смеялась, и мы смеялись. Она задумывалась, и мы задумывались. Сначала мы учились по нанайскому букварю, а потом по «Родной речи», которая была «Русская речь». Казалось, Аня рассказывает сказки по-нанайски и поет песни по-русски. Потом Аня заболела, ей запретили преподавать в школе... Учился я слабо, как во сне. Зато, как весна, я узнавал без удивления: опять на осень! Аня удивлялась.
- Ты же умный мальчик, Филипп! - говорила она по-русски. - Почему Лена не остается на осень?
И правда! Ленка училась еле-еле, но у нее врожденная грамотность. Она бы училась лучше, ей просто не усидеть за уроками было, она любила мыть пол в доме. Но на осень не оставалась.

Летом в школе ремонт. Парты стоят на траве. Комары. Зной. Кола Николаевич диктует: «В рощах шорох утихает...» Я писал своим неровно-красивым почерком, страдая от каждой неровности в букве и чувствуя в каждой букве угрозу - правильно или неправильно? Я шептал слова и прислушивался. Кажется, все правильно. Я не люблю, не умею обманывать, но меня уличат во лжи. Я сдавал свою работу с чувством вины и раскаяния. И мы бежали купаться!

Никто не учил нас плавать, мы сами учились. Надо идти по дну ногами вглубь, не боясь раков и рыб, идти, пока вода не станет тебе по шею, и, испугавшись холода и глубины, устремиться к берегу, отчаянно махая руками. Наконец снова лето, идешь ты теперь дальше, пока вода не покроет тебя с головой, и ты пробкой всплываешь наверх, и ты уже умеешь плавать. В десять лет ты заплываешь так далеко и умеешь лежать на воде, вытянув руки назад, только лицо, ступни ног и кисти рук торчат из воды. Так никто не умеет. Ты лежишь себе один и глядишь на небо с белыми, как сон, облаками, течение медленно поворачивает тебя, вода заливает лицо, - это одиночество, оно, наконец, пронизывает тебя, как озноб, и ты судорожно спешишь к товарищам, которым всегда весело.

Странно я воспринимал мир. Всегда одно и то же. Дома - ставни закрыты - темно. Я спал на полу на медвежьей шкуре и проснулся. Так тихо. Случилось что? Где Дени? Может быть, все умерли, я проспал, я проснулся, я один на свете, как та женщина, что сидела на утесе у Сакачи-аляна и плакала. Небо упало на землю, все погибли, кроме нее. Она сидела и плакала, а рукой водила по камню, на камне остался глубокий след, он и теперь виден, говорили.

А еще говорили, далеко за дубовой рощей есть глубокий залив, там обитают чудовищные звери. Что-то вроде динозавров. Желудки у них - огненные ямы. Что туда ни попадает, все сгорает. Сколько раз во сне и наяву я сгорал, попадая в желудок динозавра! Я искал - как спастись? Вопрос не стоял так: держись подальше от динозавров. Но все начиналось с момента, как меня уже несло внутри зверя... Нужно прижать руки, согнуть ноги или, наоборот, распластать руки и ноги в стороны - и случалось уцелеть. Я катался по полу, наконец вскакивал на ноги - я жив!

Мир казался доисторическим: вся Земля с водоемами, леса кое-где, торчат из воды головы динозавров, как горы. Людей нет. Существовала и такая версия: Земля плавилась, как олово, на небе сияли три солнца. Все умерли. Конец мира был, говориили, и еще будет... Когда? Я сходил с ума: как это я умру? И так все нескладно, все сгорает и уходит из-под ног... Мерещилось где-то у виска шероховатое розовое пламя, как плавные волны на закате, только посыпанные песком.

Я прислушивался к сверстникам - мы строили дома на песке, лепили из белой глины корабли, осенью с новой радостью шли, торопились в школу - они просто играли, кричали и, подравшись, снова плечом к плечу водили корабли... Я делал то же самое, а про себя летел где-то среди звезд... Я садился на ступеньку крыльца Заготпушнины и замолкал надолго. Если мне мешали, я поднимался и шел с задумчивым видом домой, словно что потерял. Я терял себя, может быть, я терял Землю во Вселенной.

Я стоял, прислонясь к стене дома, лицом к закату, а напротив через высокую фасоль с малиновыми и фиолетовыми цветами темнел дом, где жила Ленка. Одним окном он глядел на меня, чистый закатный свет проникал в другие окна - я видел этажерку с книгами, ковер на стене - аппликацию с желтым тигром. Казалось, я вижу какую-то неземную цивилизацию.

Когда возникало пламя у виска, я не выдерживал и срывался бежать. Это случалось чаще в сумерки, если я один дома. Я бежал по дороге, словно куда спешил. Меня окликали - Филипп! У меня пот на лбу, я не могу отвечать, я бегу, сгорая от стыда, что мне так страшно. Однажды я встал и ушел с урока. Все засмеялись. Кола Николаевич кричит - сейчас же вернись в класс! Я его уже не слышал, и что такое урок арифметики по сравнению с безволвием Вселенной, где я летал, приближаясь к бушующей звезде и удаляясь...

В минуты душевного здоровья я не боюсь и спокойно разглядываю шероховатое розовое пламя у виска. Это не смерть. Это облик Вселенной, в которой мне не жить. Она необъятна. И сколько в ней ни сияет звезд - она пуста и темна.

Мама сидела на стуле у стола и держала меня за голову. Нежностей между нами никогда не бывало и непонимания, ссор тоже. Русская речь сближала нас, придавая нашим взаимоотношениям сдержанную простоту и интеллигентность. Никто так хорошо не относился ко мне, как мама моя Аня. Она была уже очень больна, один я ничего не знал об этом.
- Скажи, Филипп, - говорила мама, - как ты учишься? По-моему, ты совсем перестал готовить уроки.
- Готовить нечего, мама! Я учусь лучше всех!
- А по русскому языку у тебя была двойка.
И я отвечаю:
- У нас у всех по русскому языку была двойка.
- У всех?
- Это ничего, Аня!
Мама и спрашивает:
- А ты перейдешь в пятый класс, Филипп?
- Перейду. Наверно, - отвечаю я. - Если не перейду, никто не перейдет. Разве так бывает?
Мама молчит.
- Только я боюсь, - говорю, - как я буду учиться в пятом классе?
- В прошлом году ты твердил: как я буду учиться в четвертом классе?!
- Я боялся.
Мама говорит:
- Ты уедешь в Новую Руссу.
- Нет, - вздыхаю я. - Кола Николаевич хочет открыть в Ороне пятый класс. Зачем?
- Ты хочешь уехать в Новую Руссу?
- Конечно! Там, в интернате, ты же знаешь, как хорошо!
- Да, хорошо, - говорит Аня. - Что ты это делаешь?
- Яхту!
- Настоящую?
- Настоящую, но маленькую.
- Филипп, что ты читаешь?
Нет ответа.
- Сказки? Приключения? Про шпионов?
Нет ответа.
- Я хочу купить тебе книжки!
Нет ответа.
Кроме «Родной речи» с тремя богатырями, я ничего не читаю. Кроме как в песне, слова еще не радуют меня.

Читать - хорошо! Я знал. Эта мысль меня давно беспокоила: если всем читать - такая радость, почему я не испытываю этой радости? Я много раз садился у печки с книжкой в руках, чувствуя себя необыкновенно хорошим... Я прислушивался к зимним шорохам, к далеким голосам... Внизу по автозимнику проносилась машина, светя фарами на снег... То ли книги мне попадались скучные, то ли я еще не умел читать - я уныло закрывал книгу и чувствовал себя заморышем.

Но летом после четвертого класса я с радостью прочел «Дубровского»... Ранней весной в лесу светло и пыльно. Мы ходим на охоту за бурундуками. А в конце мая собираем ландыши. На ландышах я отличился, и Кола Николаевич сказал, что я поеду на пионерский слет в Новую Руссу. Я забыл об этом. Я брал книгу и шел за дом, где всегда тень, садился на завалинку и читал... Так хорошо. И совесть моя чиста: если я читаю, кто может меня заставить полоть картошку? Никто! Само человечество шепчет на ухо моей Дени: человека с книгой в руках нужно оберегать всячески, и Дени несет мне дымокур...

« - Я не то, что вы предполагаете, - продолжал он, потупя голову, - я не француз Дефорж, я Дубровский».

Какая восхитительная минута!
Ленка заглядывала за изгородь.
- Филипп, что ты тут делаешь?
Ленка пристально смотрела в мои глаза, такая живая и важная, а русская речь у нее звучала на зависть мне.
- Что ты читаешь? - спросила она.
- «Дубровского».
- «Слепого музыканта» ты читал? А «Капитанскую дочку» ты читал? Я возьму огурец.
- Возьми еще, - говорю я.
- Нет, спасибо, - сказала она, как русская. - Я пришла тебе сказать, завтра мы едем на пионерский слет. Нас двое едет, понимаешь?

На следующий день я вышел на крыльцо и поглядел на холмы Новой Руссы, они давно манили меня и звали, и показались мне синей и ближе, чем когда-либо, и в это время далеко над лесами загудел пароход, старик «Кутузов». Дени сидела в летней кухне и месила тесто в эмалированной плошке. Она взглянула на меня, как на именинника. Я ничего не сказал. С Дени я чувствовал себя маленьким, что означало быть хорошим.
- Филипп!
Аня вынесла мне куртку, она смотрела на меня, словно смеясь надо мной, и я все опускал голову. Галстук выбивался из-под расстегнутого ворота куртки, как цветы мака.
- Филипп!
Ленка стояла внизу на дороге. Мама поцеловала меня, я вздохнул.
- Что ты, что ты, Филипп! - говорила Аня. - Ты ведь уезжаешь на три дня. Не бойся никого. Тебя никто не обидит.
- Я не боюсь, - сказал я.
- И не ходи ты с опущенной головой, - говорила Аня. - Разве ты в чем виноват? Ты не хуже других, а лучше.
Еще Аня сказала:
- В Новой Руссе живут одни русские, ты знаешь. Это хорошие люди. Вообще, мы живем в великой стране, ты знаешь, и детей у нас любят... Будь счастлив, Филипп!

Ленка и я стояли отдельно от всех, кто выбежал на берег встречать пароход. Пристани у нас нет. Пароход развернулся против течения и остановился почти на середине реки. За нами подъехала синяя шлюпка, матросы покрикивали друг на друга и смеялись. Я первый раз уезжал далеко, и странно было вступить на металлическую палубу, увидеть вокруг себя множество русских, услышать исконно русскую речь, встречать в глазах любопытство, ласку и смех.

Я ехал как во сне.
Знакомые берега сменились пустынными, и скоро между высокими обрывистыми островами мы выехали на Амур. Стало ветрено, шумно. Новая Русса возникла вдали ощущением покоя, светлого простора и счастья. Она сияла домами на пологом холме, а рядом высилась сопка.
Как отлично было сойти на берег! Поток пионеров из других сел увлек и нас с Ленкой, мы прошли мимо складов и столовой внизу по улице на холм. Где-то били в барабан, играл горн, точно с неба все это. Выглянула белая стена с двумя рядами окон, и вот мы столпились на площади над Амуром у Дома Советов - Белого дома, как здесь называют. Мимо нас шли мужчины и женщины, я никогда не видел столько русских, и все они - как Петр Первый или Екатерина Вторая.

Я невольно опускал голову и стоял так, пока не остался один - все куда-то ушли, и Ленка ушла с девочками.
- А ты что не идешь? - спросила меня пионервожатая.
Я не сообразил.
- А куда?
Девушка засмеялась.
- Ты где был? С неба свалился?
Я сказал - нет.
Она улыбнулась и повела меня далеко через всю Новую Руссу. У аэродрома мы свернули к Амуру, и здесь на краю Новой Руссы вожатая постучалась в низенький домик с высоким крыльцом. А на велосипеде ехала девочка, она закричала:
- Уля! Уля! Кто это?
Уля сказала:
- Валя! Как тебе не стыдно!
Валя, улыбаясь, проехала дальше. Ей-то было весело! Стыдно мне, что я такой. Дверь открылась, нас встретила остролицая старушка.
- Здравствуйте! - сказала она, разглядела меня, улыбнулась. - Входи, милый, входи, как тебя зовут?

Я немного боялся ее. Она кормила меня всякой всячиной: яички, творог, борщи, пироги, квас, молоко, чай. Я думал, так полагается, потом Ленка сказала:
- Пионеров кормят группами в столовой. Ты не знал? Со вчерашнего дня ты ничего не ел?
Но я так и не узнал, в какой я группе. Пионерского слета я не видел, - может, его и не было или я всюду опоздал. Меня странно смущали мужчины и женщины, сила и красота в них были даны как бы в избытке. Я шел мимо, опуская голову. Мальчики разглядывали меня, как индейца, вслух догадывались - нанаец! Самый-то страх были девчонки, они пробегали всегда стайками, рассматривали меня заинтересованно и смеялись. Завидя их издали, я переходил на другую сторону улицы. Я не знал, что делать. Мне казалось, я воробей, такой смешной по сравнению с ласточками.

Я сидел на крылечке Фаины Степановны, а девочка Валя носилась на велосипеде, отчанно смелая и всегда веселая. Я видел ее на площади, тоже при галстуке, деловитая и нетерпеливо красивая. Узнала меня, сказала:
- Здравствуй!
Я не успел сказать здравствуй, не привык еще; и от этого вовсе сбился. Я поймал Ленку в фойе Дома культуры.
- Поехали домой, - попросил я, стесняясь и ее.
- Как? - сказала Ленка по-русски. - Слет еще не кончился. Закрытие еще будет. Прежде большой концерт, потом закрытие!
Ленка разговаривала со мной с недоверием.
- Никакого слета и нет, - сказал я.
- Как нет?
Она убежала. Ей весело!

Я пошел на берег и поднялся на дебаркадер. К вечеру ветер утих, но плавные волны шли и шли без конца, я надел свою курточку, галстук мой спрятался под воротником. Теперь никто не связывал меня с детским праздником на горе. Пришел пароход. Я долго толкался среди приехавших, а потом среди уезжающих, наконец спустился в каюту и сел у иллюминатора. Фиолетовое небо нависло над черной водой. Мы отплыли. Новая Русса, темнея в ночи, светилась огнями, как сказочный город на сваях света. Сколько там ни жило людей, зла они мне не делали, а только желали добра, но зачем я отличаюсь от них? И что со мною будет, если я такой?

Я сидел на корме лодки и болтал босыми ногами в воде. Ленка, наклоняясь с мостика, стирала, и пена уходила, уходила из-под ее узких маленьких рук, и я думал: если пену посыпать песком, получится пемза.
- А вечером, - рассказывала Ленка, - был салют, фейерверк! И зачем ты уехал?
Мостик снизу оброс зеленью, а песок под водой у берега был весь испещрен таинственными письменами - причудливыми следами моллюсков. Я смотрел на голубые холмы Новой Руссы, и меня снова тянуло туда.
- Давай купаться, - говорю я.
Ленка не отвечает: она давно не купается с мальчишками.
- А ты купайся, Филипп! - говорит она.

Я бросаюсь в воду, заплываю почти на середину реки, но Ленки уже нет на берегу. Я снова сижу на корме лодки, и болтаю ногами в воде, и думаю: я, может быть, вовсе не я, а чья-то мысль. Это кто-то думает - я и живу. Перестанет думать - меня и не станет. Я оглядывал небо с белыми кучевыми облаками, во всем чудилась мне чья-то насмешливая улыбка и торжество.
Аня беспокойно спрашивала:
- Что случилось, Филипп? Кто тебя обидел? Но почему ты тогда уехал раньше времени, оставив Ленку одну?
Я молчал, молчал и сказал:
- Нас было двое. А пионеры с других сел приехали с художественной самодеятельностью. Что же мне было делать?
Мама, как и Ленка, слушала меня с недоверием. Но всего я не мог сказать ей, как тогда, в восемь лет, когда я вдруг ясно понял: я умру, меня не будет уже никогда, сколько бы людей ни родилось на свет, но это без меня... Мы сидели за столом, я ел и плакал. Я думаю, Аня поняла: она смеялась, как смеются от испуга. А теперь мне хотелось умереть... Я - заморыш!

Я убедился в этом еще раз. Мы убирали картошку на заимке, шла осень шестого класса, было весело, как всегда. Поле там высокое, за лугами и стогами поблескивал Амур, трубы пароходов отчетливо видны. Наталья Львовна, наша классаная руководительница, улыбалась и собирала картошку, одетая как на праздник. Я взобрался на маяк, старый, качающийся от ветра, ребята внизу стояли, как оловянные солдатики, и кричали! У меня голова кружилась от восторга и страха. Над золотыми лесами близко голубели холмы Новой Руссы - взять и прыгнуть на холм.

Наталья Львовна посмотрела наверх, я думал: велит сойти вниз или быть осторожнее. Нет, она ушла в сторону и заговорила с Людмилой Герасимовной. Когда я сошел вниз, она опять ничего не сказала, и я ушел в лес за виноградом. Я вышел к реке у сусу и взглянул на заимку: ребята гуськом шли к домику - за нами приехал катер. Я быстро разделся, взял одежду на руки над головой и переплыл речку, вытекающую из леса, образуя глубокий залив. Вдоль залива идет длинная узкая полоска земли с ивами. Я переплыл речку, задыхаясь от холода, но здесь ивы стояли в воде. Я долго в студеной воде по колено искал клочок земли, наконец нашел, оделся и помчался к заимке. Но всюду была вода, я бежал по воде, по грязи, вижу катер - и меня увидели, на мою беду. Я прибежал, весь грязный и мокрый, дрожащий, без сил. Наталья Львовона странно посмотрела на меня и опять ничего не сказала. А потом я слышал ее слова: «Они привыкли». Все ели мой виноград. Маринка предлагала мне свою кофточку.
- Мне не холодно, - сказал я громко, - я привык.

Я перестал что-либо чувствовать. Потом, лежа в теплой постели, я раза два всхлипнул и задумался. Природа, думал я, это все вокруг... Ивы, амбары. Шиповник посреди села, куда Тима водил девчонок, за что Дени била его палкой. Ночная река, полная тайн и такая теплая. Мухи, собаки с глазами, облепленными мошкой. Природа - это шерсть медвежьей шкуры и мои страхи. Казался природным наш быт во всех национальных проявлениях. Комары. Метели, когда больно в висках от мороза. Само слово - орнамент. Природа, одним словом, стыд.
Мир прекрасного - это школа, книги, русская речь. Природа меня закабаляла, культура - освобождала. Я хотел снять с себя природное и перейти весь в мир культуры. В школе я и проделывал это, и радовался, как легко мне стало удаваться это превращение. Я пел песни. Я читал книги. Но беда, я родился с печатью национального быта, я - это халат моей Дени, мои страхи и стыд, я - предмет этнографии, как шаман и его мазанка, я - человеческая окаменелость, заморыш исторической жизни человечества. Смешно вспомнить, как мы играли в индейцев, сами те же индейцы на пороге современной цивилизации. Я знаю, я живу в России, я свободен и счастлив, но я не могу забыть об индейцах в резервациях, о неграх в гетто, и тени их унижения и позора я чувствую на моем лице и сейчас.

Ребенком мне хотелось умереть и где-то в России родиться заново. Я об этом много мечтал. Но делать нечего. Быть так.
Теперь уже не песни, а книги меня спасали. Я лежал на кровати и читал целыми днями, читал до сумерек,  а в сумерки уже не разберешь, где ты и где тот страшный мир с огнями городов, с автомобильными катастрофами, с изнасилованными женщинами, с небокребами и яхтами. В сумерки слова обретают реальные формы, и уже не поймешь: ты глядишь в окно на стога, на фиолетовые облака или ты это видишь в фильме... В сумерки такая отчетливая тишина - слышно: стукнули дверью на другом конце села; слышно: промерзает вода вдоль берега, и все кажется, что где-то в пустом доме плачет ребенок. В сумерки слышишь пространства: Гималаи и Кордильеры, Ганг и Амазонка, американские прерии и африканские саванны - все обступает меня близко, и снова мне неуютно, может быть, просто поздняя осень.

Дверь открывается, чьи-то шаги, свет...
- Ты дома? - говорит мама.
Я дома!
Я лежу ничком на кровати, подо мной подушка, на руках роман Драйзера, нет, «Манон Леско», нет, «Тихий Дон», нет, «География частей света»... Я приподнимаюсь и включаю радио - голос знакомый поет «Синий платочек», и снова мир в душе моей, я спокоен и счастлив!

Но Аня больна, на нее мне страшно взглянуть. Мне было двенадцать лет. Был март, снег сиял нестерпимо. Из Новой Руссы приехала специальная машина. Аня как будто стыдилась врача, которая знала ее. Врач, молодая, красивая, носила черные очки от солнца и так хорошо улыбалась тонкими алыми губами, совершенно как Евгения Борисовна. Она ни на кого не обращала внимания, все что-то говорила Ане, словно они приятельницы, а Аня смущенно слушала и коротко отвечала. Я стоял один на согретой солнцем завалинке. Все толпились возле машины и оглядывались в мою сторону, а мы с мамой уже попрощались, раза два и солнечные очки обращались ко мне, я каждый раз замирал.

Если бы я был болен, я бы взглянул на нее и поправился. Или умер от унижения. С крыш свисали сосульки, с них капало. Мама мельком взглянула на меня и вошла в закрытый кузов машины. Врач села в кабину и, закрывая дверцу, сняла очки - лицо ее мгновенно состарилось на пятьдесят лет. Пятьдесят лет она разъезжает по нашим селениям и в дождь, и в метели. Русская женщина! Родина-мать! Я заплакал и прошел за дом... С деревьев сошел снег, леса чернели, но не так сиротливо и сухо, как зимой, а полные влаги и жизни начавшейся в них весны.. Я перестал плакать. Холмы Новой Руссы синели влажно, светло, словно там уже сошел снег и весна!



« | 1 | 2 | 3 | »
Назад в раздел | Наверх страницы


09.11.16 К выборам президента в США »

04.11.16 История болезни »

01.11.16 Банкротство криминальной контрреволюции в РФ »

19.10.16 Когда проснется Россия? »

10.10.16 Об интервенции и гражданской войне »

09.10.16 О романе Захара Прилепина "Обитель". »

07.10.16 Завершение сказки наших дней "Кукольный тандем". »

03.10.16 Провал сирийской политики США »

18.08.16 «Гуманитарная война» Америки против всего мира »

05.08.16 Правда о чудесах »

Архив новостей

Наши спонсоры:


   Rambler's Top100 Яндекс цитирования
Copyright © "Эпоха Возрождения" "2007, Петр Киле, kileh@mail.ru  
Все права защищены